Доверие раскрепощает. Абсолютное доверие раскрепощает абсолютно. Обоюдное уважение. Никакой фальши. Никаких обид. Как же, как же? В театре обижают с утра до вечера. А вот так! Ни-ка-ких. А по части честолюбия? Да упаси Боже. Труд с утра до ночи. Азарт пополам с иронией. — Нет, нет, мура! Никуда не годится! — Ну, хорошо, а так? — И это тоже. — Тогда вот так? — Так лучше. — Атак? — Совсем отлично. — Отлично! Так, может, сбегать за бутылкой. И пирожки с мясом прихватить у метро… Сколько часов уже сидим? И труд-то весь между «хорошо — плохо». А еще было бранное слово «экзюперизм». К французскому летчику-писателю совсем не относящееся. Видимо, заменяло «маньеризм», или звук «зю» являл собой что-то лиловое, утонченно-дурное и пошлое. Любимов часто повторял: театр — искусство грубое! Я понимал это так: Ясно! Просто! И хорошо бы — умно! И изобретательно! И вот «этого» побольше. Как-то я показал Ю. П. семь вариантов одной пьесы. И все разные. (Хотел десять. Не помню, или не успел, или пороху не хватило). Семь маленьких макетиков. Стал показывать, рассказывать. Послушал все это Ю. П. и стал выбирать из каждого макетика самый главный фокус-идею. — А может, все это соединить в одно? Во мне все обрывается, а в макетиках все рассыпается… Бормочу: может быть, может быть… Нужно подумать. Любимову нравится, когда художник предлагает четыре, три… в крайнем случае, две идеи. И совсем ему скучно, если одну. Все же лучше выбирать. И потом Любимов по гороскопу Весы. Вот он и любит «взвешивать». Еще одно природное — чувство целого. Грубо сколачивает хребет действия. Спешит увидеть это самое целое. Откладывает проработку «кусков» на потом, возможно рассчитывая на «догадливость» артистов. Часто так и оставляет спектакль «сырым». «Сырой» — лучше, чем «переваренный»! Со временем образовалось: арьер-стена стала аван-занавесом. «Лицом» театра. И нашей «чайкой». Если угодно — условием, методом, принципом… Белая, кирпичная, корявая, грубая стена, замыкающая пространство сцены. Сцены открытой. Чистой. Не склад декораций. Белая. Возможно, белый экран (монтаж аттракционов). Возможно, белый лист страницы. («Слова, слова, слова».) Возможно, стена дома, улицы (театр улиц). Шуты и клоуны тоже белят лицо. Лицо актера меняется, но узнается. Как бы менять пространство, оставляя его невредимым?.. Четкий ритм старого дерева, с беленым кирпичом — «средневековая» улица. Можно играть Шекспира. «Отмыли» белизну до красного кирпича. Опустили с колосников весь металл — вот и фабрика 1905 года для Горького. Перекрыли, отсекли всю глубину сцены грязным, давно не мытым стеклом. Оставили для «жизни» узкую полоску авансцены. Это Москва 30-х для прозы Трифонова. Любимов не ограничивает художника только постройкой декорации. Он любит, когда художник сидит в зале на репетиции. И хорошо бы рядом. И композитор — рядом. И так с первой репетиции до премьеры… Нет никаких приоритетов: в театре главное то-то и то-то! Для Любимова в театре главное ВСЁ. Доверие творило чудеса. Так было долго. Лет двадцать. Для театра живого — с избытком. Закон природы: «все течет, и все изменяется» набрал крутые обороты. Наизменялось! Жизнь театра — не исключение. Лимит доверия художественного и человеческого, увы, не бесконечен. Доверие — как основной созидательный продукт имеет «срок годности». Защитная ирония воспринимается подозрительно. И тэдэ, и тэпэ. Мне кажется, важней помнить лучшие времена. Из книги: Убегающее пространство. М.: Эксмо, 2006