Любимов, конечно, был главный герой людей театра на протяжении, наверное, пятидесяти лет. Я не исключение. Не увидел бы Таганку — не пошел бы работать в театр. Но не это главное. Он, несомненно, был для нескольких поколений воплощением свободы. Находящиеся в адском удушье, мы ловили каждое его слово! Его поступки вызывали немыслимый восторг. Таганка была для нас кислородной маской. Так вышло, что Юрий Петрович жил и творил за многих замученных и расстрелянных поэтов, артистов, художников. Он ставил спектакли за несколько поколений русских режиссеров, которые, обескровленные бесконечными запретами, так и не сказали то, что хотели, и не поставили свои лучшие спектакли. Ставший медиумом, он озвучил огромный онемевший хор.
Именно Любимов во второй половине двадцатого века проломил железобетонную стену, и мир узнал, что у нас есть великий театр. Он продолжил дело, начатое Таировым и Мейерхольдом, став главным реформатором русского театра. Он говорил о том, о чем все остальные, пораженные вечным страхом, боялись даже подумать. Он был такой всегда, до последней минуты.