45 лет назад Владимир Высоцкий впервые вышел на сцену Театра на Таганке. В спектакле «Добрый человек из Сезуана» срочным вводом, с двух репетиций он сыграл комедийную роль Второго Бога. С создателем и художественным руководителем театра Юрием Любимовым встретился корреспондент «Известий» Константин Кедров.
-Событие 45-летней давности снова актуально…
Высоцкий, видите ли, на сцену вышел сразу, но главные роли стал играть позже. Когда господин Губенко, который играл в «Добром человеке…», изволил исчезнуть. Его искали неделю. А он в это время снимался в фильме «Последний жулик»… Так Высоцкий появился в этом спектакле, а потом и в «Галилее». Он все-таки хороший актер был. Точнее, дело не в игре Владимира Высоцкого, а в поэзии. Мало ли актеров! Он создал совершенно особенную манеру и тем замечателен. А «Место встречи»… Его хвалила «Правда», но он сам иронически к этому относился.
Между прочим, он даже в этом фильме свой песенный распев в речи стилизует: «Вор-р-р должен сидеть в тюр-р-рьме!». В сознании людей он был как бы человек из народа. Его воспринимали как своего. Это что — приросшая маска или в нем действительно что-то такое было, демократичное?
Нет, я думаю, это просто его талант.
Он сросся с образом? Мне-то кажется, что он был другой.
А он и был другой.
Под словом «другой» я подразумеваю «интеллигентный человек».
Вы знаете, я тоже это подразумеваю. Владимир был, как вам сказать…
Неразгаданный?
Пожалуй. Откуда такая широта — от ученого до ворья? Прямо как Чарли Чаплин. Только Чарли сумел создать свое кино. И Владимир все хотел чего-то в кино. А я ему говорю: «Оставь. Будут они над тобой измываться. А в театре ты сыграешь Бориса Годунова».
А все-таки, с вашей точки зрения, какая самая удачная из его актерских работ?
Да что вы к нему привязались, как к актеру?! Я могу только свое сказать. Я именно и дал ему Гамлета играть, потому что он поэт. Он поймет. Он поймет стих. Он поймет силу стихотворную.
Потому и удача. Не книжный Шекспир получился, не книжный Гамлет, а вот такой — русский, песенный, поэтический. Помню его в «Гамлете». Залу был интересен не Гамлет, а Высоцкий, играющий Гамлета. Может быть, Высоцкий — это и есть российский Гамлет. Два раза «Быть или не быть» — это так по-нашему. Быть или не быть в квадрате.
Поэтому и возникли два варианта «Быть или не быть», чтобы он смог понять. А вначале он совсем не открывался. Как-то махал лапой невпопад. Я говорю ему: «Володя, не сердись», дал ему резинку и руку к могиле привязал, чтобы на словах: «боязнь страны, откуда ни один не возвращался» на эту могилу показывал. Так он и привык к жесту. Потом я резинку, конечно, снял.
Отличный ход! Вот и в поэзии кто-то прямо с неба незримой резинкой привязывает. А многие упираются. Что уж говорить об актерах…
Высоцкий слушался, вот его преимущество. Когда не понимал, говорил: «Покажите». Брал больше с показа.
А ведь я сам не раз слышал, как актеры со сцены кричали: «Нельзя показывать». Мол, пропадает свобода поиска.
В день смерти Высоцкого Боровский сказал фразу историческую. В пять утра звонки в дверь, открываем, стоит Боровский: «Ну вот и закончилась ваша борьба с артистами за Володю». А когда я приехал на Таганку, там уже толпа…
Это, пожалуй, первый случай во второй половине ХХ века, когда смерть актера, деятеля культуры вызвала такое волнение.
Так это же так и было! Я звонил Андропову, при помощи Капицы, и тот мне сказал: «Я с вами разговариваю как товарищ — пока». А потом приказал быстро хоронить.
Очень интересный приказ — быстро хоронить. Прямо как Пушкина.
Толпа стояла от Кремля. Генерал один спрашивает: «Что делать?» Я ответил, что по обычаю христианскому надо провезти, чтобы народ смог проститься. И он сказал: «Хорошо». И наврал, конечно. Только мы сели в машину, а они раз — и за угол завернули. Тут вся толпа стала орать: «Фашисты! Фашисты!» И тотчас пошли поливочные машины — смывать цветы. Тогда толпа совсем озверела. И это всё ведь засняли. В фойе был его портрет, и они его выломали. Ну и всё, конечно, позакрывали. И «Бориса…». А меня послали в Англию ставить «Преступление и наказание»… Почему-то все говорят — актер, актер. Ну, актер. Но он личность, потому и приковывал к себе внимание. Почему им вдруг заинтересовались и Николай Робертович Эрдман, и Петр Капица? И тот, и другой просили: «Можете с ним зайти? Просто поговорить».
А что в этой личности было так притягательно для двух рафинированных интеллектуалов?
Вот Петр, мой сын, он не здесь воспитывался. Он русский знает, но родной язык у него английский. Он послушал Высоцкого и говорит: «Никто так не поет — по силе внутренней».
Уже тогда, в первой роли — в «Добром человеке…», — все почувствовали мощнейшую энергетику.
Теперь так говорят — энергетика. А на самом деле — сила. Но потом ему этой силы стало не хватать, и началась трагедия. Во-первых, он был алкоголик потомственный, как врачи говорили. Папа сюда пришел, ему сказали: «Сына лечить надо». А он ответил: «Я с этим антисоветским человеком ничего общего не имею». Полковник. Что я мог сказать: «Извините, папаша, вот дверь». Повез Володю на свой страх и риск лечить. Тогда проще было. Врачи не спрашивали у больного, хочет ли он лечиться. Они понимали, что надо вылечить. Он держался года полтора. Потом опять…
Меня больше всего удивляет, что все эти подробности до сих пор актуальны. Это уже не биография, а чуть ли не житие. Любые воспоминания о Высоцком нарасхват.
Люди… Они даже про меня не знают, говорят: «У-у-у, круто!» И про Высоцкого тоже: «У-у-у, откуда это?» Эрдман лучше сказал: «Как делает стихи Булат или Саша Галич, мне понятно. А как этот сочиняет, мне не понятно…»
(Известия, 21.09.2009)
