Итак, в бенефис г. Толченова шла драма Шекспира, в которой роль Ромео занимал г. Каратыгин 1-й, а роль Юлии г-жа Дюр; сам бенефициант избрал для себя роль Лоренцо.

Ромео и Юлия, само собой разумеется, не принадлежит к числу тех пьес, которые по именным спискам, приведенным в заглавии этой статьи, устрашают мое воображение и невольно заставляют выпускать перо из рук. Я бы с величайшим удовольствием посвятил девять густых колонн моего фельетона на разбор этого очаровательного создания молодости Шекспира, создания, дышащего всею негою, всем обаянием любви, расцветшей под голубым небом благодатной Италии, среди лимонных и померанцевых рощей, при упоительном дыхании итальянских ночей. Но, увы! Этот роскошный цветок юга завял под осенним небом Петербурга, и мы видели только тень Ромео и Юлии. Представление этой пьесы совершенно изменило, или, лучше сказать, задавило мои прежние понятия о Ромео и Юлии, понятия, навеянные на душу простым чтением этой драмы, в тишине кабинета. Верно случалось вам в жизни испытать грустное чувство разочарования в том случае, когда, ознакомившись с каким-нибудь милым образом, затаив в душе черты милого лица, вы потом, через несколько лет разлуки, снова встречались с ним — и увы! не находили уже того прекрасного лица, того очаровательного образа, который составлял еще сладкое воспоминание вашего сердца: лета разлуки и болезнь все изменили, оставив только тень былого. Вам было тяжело, вам было грустно сличить существенность с воспоминанием: этому свиданию вы предпочли бы лучше вечную разлуку. И долго потом не можете освободиться от грустных впечатлений… И прежний, доселе ясный образ делается смутным в душе вашей до тех пор, пока новая разлука не изгладит впечатлений грустной существенности, и ясные и милые черты снова не возникнут в душе вашей. Точно такое впечатление испытал я от представления Ромео и Юлии: я утратил прежние ясные и сладкие видения, навеянные на меня этой драмою, и образ Ромео и Юлии снова в прежней красоте возникнет в душе моей только в то время, когда я забуду впечатления сцены.

Не хочу сказать этим, чтобы г. Каратыгин или г-жа Дюр дурно выполнили свои роли: нет, г. Каратыгин сыграл роль Ромео отчетливо, ловко, и многие сцены выполнил, как великий мастер. Г-жа Дюр, с своей стороны, сколько могла, передавала мысли поэта верно, нередко с одушевлением; но раз составивши себе идеал Ромео и Юлии, я никак не мог примирить его с действительностью, которая резко противоречила моему идеалу. Шекспирова Юлия не имеет еще четырнадцати лет; его Ромео — юноша двадцатилетний, и действие происходит в Италии, где и физическая, и духовная сторона человека развивается ранее, где четырнадцати лет женщина нередко бывает уже матерью: при таких условиях понятна мне эта нежная, пламенная любовь, этот чистый, детски-простодушный взгляд на мир и на людей, невинность сердца, живущего еще в мире мечтательном. Но как же хотите вы, чтобы я все это находил естественным и правдоподобным, видя перед собою людей, которых внешняя сторона совершенно противоречит тому, что составляет существенную принадлежность внутреннего бытия изображаемых ими лиц? Поэтому, как Ромео, так и Юлия должны были показаться не живыми лицами, а созданиями романтическими, сентиментальными героями, которые нежничаньем и лобызаниями своими скорее срывают с уст насмешливую улыбку, нежели трогают сердце. Что очень умно и мило в юноше, то бывает смешно и безумно в зрелом человеке. Мы уверены, что ни г. Каратыгин, ни г-жа Дюр, сами по себе, никогда бы не вздумали играть этих ролей, которым совершенно противоречат их физические условия. Ромео и Юлия могут быть даны на редкой сцене: эти две роли ограничены условиями и лет и наружности артистов, в них являющихся, а потому они превосходны для дебюта молодых, но сильных и высоких дарований. — Из остальных артистов, участвовавших в сей драме, упомянем только о г-не Максимове, который играл роль Меркуцио весьма хорошо. Наравне с гг. Каратыгиным и Максимовым и г-жою Дюр вызван был и г. Толченов 1-ый.

Хризомания, драматическое зрелище в трех частях и трех сутках, с прологом и эпилогом, с песнями и танцами. — Семик в Рыбацкой, интермедия-дивертисмент. (Бенефис актрисы Ежовой.)

Хризомания! вот мудреное название для театральной пьесы! Что бы оно означало? Какого-нибудь зверя, птицу или рыбу? Бог знает! C'est du grеc pour moi! Поискать разве этого слова в греческом лексиконе: там верно его найдем. Теперь греческий лексикон стал необходим для любителей театра, наравне с зрительною трубкою. Недавно давали у нас Мономана, теперь дают Хризоманию: язык Гомера решительно входит в моду, и скоро можно будет сделаться отличным эллинистом, читая одни театральные афиши!

Вы знаете прекрасную повесть Пушкина Пиковая дама? Вы помните в ней старую, брюзгливую графиню Анну Федоровну, которая в молодые годы сводила с ума весь Париж, где её не иначе называли, как

la Vénus moscovite? Вы не забыли её хорошенькой воспитанницы, бедной Лизаветы Ивановны, и того инженерного офицера, Германна, который так неистово хотел узнать тайну трех верных карт, открытую графине славным Сен-Жерменом, и так злополучно проиграл в банк и состояние и рассудок? После счастливой идеи первая прелесть этой повести заключается в бойком, увлекательном рассказе, и в миниатюрной живописи лиц и подробностей, удачно схваченных и набросанных искусною рукою артиста. Но эта повесть, или, вернее, сказка, есть произведение чисто фантастическое, и потому уже она не годится для театра. Фантастическое диаметрально противоположно действительному, а следственно и драме: это две вещи, которые никогда не сходятся; это две стихии, ведущие между собою постоянную, вечную войну, как огонь и вода. Фантастическое обитает в очаровательном мире, без пространства и времени, существует особенною, таинственною жизнию, которой законы останутся для нас вечною загадкою. Драма, напротив, живет на земле, посреди нас, дышит нашим воздухом, питается нашею грубою пищею, волнуется нашими страстями: словом, она есть изображение нашей действительной жизни, во всем её объеме и движении. Вот почему применение фантастического к драме всегда будет неудачною попыткою. Переделайте для сцены лучшую повесть Гофмана или Тика, и вы увидите, какая галиматья выйдет из этих чудесных рассказов. — Если ж вы вздумаете объяснять чудесное и таинственное естественными причинами, как сделал автор Хризомании, то лишите этим повесть всего интереса, и очарование тотчас исчезнет. Это всё равно, что внести зажженную свечку в темную комнату, где представляют фантасмагорию.

Хризомания разделена на несколько частей, которые означены в афише большими римскими цифрами: I, II, III; части делятся на сутки, а сутки ещё подразделяются на что-то, не помним хорошенько, — может быть, на часы, часы на минуты, и так далее. У каждой части есть свое имя и прозвание. Часть I, называется Приятельский ужин, или Гляденьем сыт не будешь, пролог-пословица (?) с песнями. Молодые люди играют в банк и поют эпиграф к Пиковой даме: А в ненастные дни собирались они, часто, и проч. Ещё они поют: Я люблю веселый пир, и пьют шампанское за здоровье музы Пушкина. Это дело доброе! Музе Пушкина нужно здоровье: она что-то хворает в последнее время!

Потом следует Часть II, Пиковая дама, или Тайна Сен-Жермена, романтическая комедия с дивертисментом, в трех сутках. Сутки первые: Утро старухи, вторые: Убийственная ночь; третьи: Игрецкий вечер. Кроме того, есть ещё Детский бал, дивертисмент, в котором танцуют мазурку, кадриль, комическое па и савоярскую пляску. Это настоящий pandemonium! Чего тут нет! Автор Двумужницы всегда очень замысловато придумывает названия и подразделения для своих пьес, но на этот раз он превзошел себя.

Переделывая Пиковую даму в драматическое зрелище, автор Хризомании рабски держался расположения, и даже всех выражений повести. Но он безжалостно растянул свою пьесу, и до такой степени развел её водою, что в этом наводнении потонули все остальные её достоинства, которые могли быть перенесены на сцену, и пьеса сделалась очень суха, при всей своей водяности. Действующие лица вышли совсем не те, что у Пушкина: они скорее похожи на марионетов, нежели на людей. В повести они живут и действуют собственною волею; в драматическом зрелище они двигаются как машины. Это общая участь всех подобных переделок! Самые актеры не могут войти в свои безжизненные роли, и это довершает судьбу пьесы.

Но почему же это Хризомания? Что значит такое название? Кажется, это греческое слово выражает страсть к золоту, дошедшую до исступления, до неистовства, одним словом златобесие, если позволите так сказать. Хризомания не есть страсть к деньгам, как средству к независимой жизни, к удовольствиям, ко власти, ко всем выгодам, которые доставляет богатство. Нет, это есть страсть собственно к тем золотым кружкам, которые называются червонцами, луидорами, гинеями, империалами; это наслаждение скряги беспрестанно пересчитывать, перетирать, ласкать милые кружки, лишая себя добровольно покоя и сна, претерпевая безропотно голод и холод и все нужды, лишь бы только не расстаться ни с одним из этих кружков. Недавно в журналах писали об одном старике, умершем в Лондоне в ужаснейшей нищете, у которого в соломенном тюфяке нашли 50 т. фунтов стерлингов (1.240.000) золотом: вот хризомания! Наш неподражаемый И. А. Крылов рассказывает в одной басне про скупого, которому домовой, отправляясь куда-то с особым поручением, оставил клад, и позволил тратить сокровище без боязни. И что ж? возвратясь через несколько времени домой видит, что

Скупой, с ключом в руке,

От голода издох на сундуке —

И все червонцы целы!

Это также хризомания! Но предположив сделать её господствующею страстию молодого офицера, автор, по мнению нашему, жестоко ошибся: это не в порядке вещей. Сердце молодого человека, по природе своей, не способно к этой ужасной страсти; любовь, жажда знаний, жажда славы — вот что наполняет его душу. Средним летам человека предоставлено желание власти, честолюбие, стремление к приобретению, а хризомания есть удел одних стариков. У Пушкина Германн не скряга, а игрок в душе, просиживающий целые ночи на пролет, глядя на игру; но он противится искушению всею силою своего характера, потому что он беден, и что благоразумие его берет верх над страстию. Игрок никогда не может быть хризоманом, так точно, как скупец никогда не сделается игроком, Не страсть к золоту делает человека игроком, но жажда этих адских ощущений, которые рождаются от беспрерывного колебания игры, от этих мучительных прихотей счастия, от этих быстрых переходов от отчаяния к надежде, от выигрыша к потере. Известно, что все игроки бывают обыкновенно люди самые расточительные, готовые сегодня пустить на ветер то, что приобрели вчера игрою. Из этого видно, что автор пьесы ошибся в главном характере драмы, и основал её на ложной идее.

Повесть Пиковая дама оканчивается сумасшествием проигравшегося Германна; но Хризомания идет далее. За двумя первыми её частями, о которых мы говорили, следует третья: Крестницы, или полюбовная сделка, эпилог-водевиль (??) в одном действии (без суток), служащий продолжением Пиковой дамы. Вы знаете, как бывают скучны все такие продолжения? Но мы ничего не видали скучнее Крестниц. Дело в том, что крестница и бывшая горничная покойной графини, хочет оттянуть наследство у воспитанницы ее и также крестницы, Лизаветы Ивановны; по этому случаю, являются подьячий, старуха-нянька (г-жа Ежова), фельдфебель, заседатель и другие лица, необходимые в бенефисных интермедиях. История тянется битых два часа, и, наконец, к неизъяснимому вашему наслаждению, кончается свадьбою: Томский, внук графини, женится на Лизавете Ивановне. В продолжении водевиля действующие лица поют бесконечные куплеты, в которых вместо остроты и соли вставлены разные нравоучительные правила и сентенции, например, что вера необходима для человека, и что кто не имеет истинной веры, тот заменяет её верою в предрассудки и заблуждения. Всё это прекрасно, только не в водевильных куплетах.

Спектакль окончился интермедиею Семик в Рыбацкой, в которой пели и плясали, как водится. Г. Сахаров пел русскую песню: Вечерком румяну зорю; но, кажется, было бы приличнее запеть «Заря утрення взошла», потому что дело шло уже к рассвету.

В 1831-м году карнавал или театральный год начался 27-го апреля, то есть, на Фоминой неделе, непосредственно после Святой, и кончился, по обыкновению, в воскресенье на Масленице, которое было 21-е февраля 1832 года. Свирепствовавшая с 14-го июня до глубокой осени в Санкт-Петербурге холера остановила все веселости. Театры открылись 7-го октября, после четырехмесячного закрытия.

... Первые тревожные вести о холере Москва начала получать к началу Сентября 1830 г. В Московских ведомостях от 13 Сентября 1830 г. читаем: «Будет ли холера у нас? а если будет, то что нам частным людям делать? Вот вопросы, которые повторяются везде, где нет еще холеры, и вблизи от неё и в отдаленных местах , даже в Москве. Дельного ответа нигде не слышно,—а у страха глаза велики. Воображение мучит и мнительных и не мнительных . Описания холеры приводят в уныние и робких и самых смелых . Каждый читает и перечитывает с ужасом припадки, считает часы, меряет расстояния и спрашивает у всякого: будет ли холера у нас ?—а если будет , то что делать?»

Тревоги и уныния было много, а предохранительные меры, по-видимому, отсутствовали. В Сентябре уже появились заболевания. Нравственное состояние Москвичей отразилось, конечно, на посещаемости театров , сборы стали сильно падать и Дирекция вынуждена была отменять спектакли. 27 Сентября 1830 г. Кокошкин рапортовал Министру: «Честь имею донести, что хотя 22 числа и назначен был немецкий спектакль, но почти до времени спектакля ни одного билета не было взято, а как половина расходов при сих спектаклях, по условию, падает на сих артистов и без того нужду терпящих, то спектакль сей и был мною отменен . 25 числа хотя и объявлен был, по условию с немецкою труппою, сентябрьский их бенефис, но как они, опасаясь также более убытка, нежели выгод , от оного отказались, то вместо оного объявлен был русский спектакль, который по утру того 25 числа был также мною отменен, по воле Московскаго Военного Генерал -Губернатора, по случаю в сей день повсеместного молебна и крестного хода по всем приходам в Москве. Поводом сего — оказавшаяся (как удостоверяют вседневные от полиции бюллетени) в столице болезнь холера, но, как из оных видно, весьма изредка, так что общая смертность в Москве, благодаря Бога! гораздо менее, нежели бывает в здоровом состоянии города. Между тем из Москвы много выехало семейств и выбыло большое число рабочих и фабричных . Естественно от сего произошла в городе всеобщая унылость, и вот от сего, как изволите усмотреть из приложенных у сего записок, сборы не только ослабели чрезмерно, но иногда спектакли бывают и в некоторый убыток. Я не перестаю однако оные по порядку продолжать, ибо это осталось теперь единственным развлечением здешних более твердодушных жителей и дабы закрытием театра еще большей не навести в городе унылости, тем более, что на сие нет никакого ко мне отношения от здешнего начальства и не имею на то разрешения от Вашего Сиятельства».

29 Сентября 1830 г. в Москву приехал Император Николай Павлович, а потому кн. Волконский на приведенном рапорте Кокошкина положил резолюцию: «Писать, чтобы разрешение на закрытие театров, буде нужно будет, испросил у Московскаго Генерал -Губернатора, по нахождению ныне Его Величества в Москве и мне бы донес о последствии».

В Октябре месяце число холерных больных в Москве определялось уже сотнями. В первом напечатанном в Московских ведомостях бюллетене о движении эпидемии в столице от пятницы 3 Октября 1830 г. читаем : «1 Октября во всех казенных заведениях и городских больницах умерло больных долговременными и наружными болезнями— 3, острыми—16, на своих квартирах долговременными —1, острыми—3. Занемогших холерой в последние дни к 1 Октября состояло 212, из них 1 Октября умерло 13 мужск. и 8 женск. пола, вновь занемогло 39, выздоровело 6, затем ко 2-му числу состоит 224». Затем эпидемия быстро усилилась, потери в служащих и артистах понесла сама Дирекция. Встревоженный Кокошкин чрез каждые три дня уведомлял Министра о положении Дирекции и о своих затруднениях в виду эпидемии. 4 Октября 1830 г. он писал: «Честь имею при сем представить Вашему Сиятельству афиши и записки о приходе и расходе денег при русских спектаклях, бывших 28 и 29 минувшего Сентября и 1 и 2-го числа сего Октября месяца Третье же число хотя и об явлен был спектакль, и с утра только 2 билета в кресла были взяты, но не только в назначенные 6 1/2 часов, но и почти в 7 часов никто в театр из посетителей не являлся, то я и нашелся в необходимости спектакль отказать. Что же касается до немецких спектаклей, то по просьбе их труппы оные на время прекратить, я тем более согласился на их просьбу, что и русские спектакли, как изволите усмотреть из записок, вообще все в убыток, немецкие же артисты, не получая жалованья, приведены бы были в скуднейшее положение, быв принуждены приплачивать убыток каждого спектакля. А при том обязанностью почитаю донести, что продолжение в Москве русских спектаклей (оставя уже то, что ныне Дирекция в каждый спектакль не только никаких сборов не имеет , но и всякий раз приплачивает) приводит меня в крайнее опасение, чтобы свозом для репетиций и для представлений в театры, школы и трупп не подвергнуть оных доселе сильно продолжающейся эпидемии, хотя впрочем все меры предосторожности и предохранительные средства мною приняты. Почему и решился сегодня представить о сем здешнему начальству, которое, как имел честь уже доносить, что тогда как в Москве были молебен и крестные ходы, отнеслось ко мне об отмене в тот день спектакля, но после уже никакого по сему предмету отношения от оного не имею, из чего по всей справедливости заключаю, что продолжение спектаклей по господствующей унылости в городе считается необходимым развлечением . Тем более я решился представить мои справедливые опасения здешнему начальству, что вчера в ночь умер от холеры регент певчих, бывший за день до того в должности на сцене; а сегодня в ночь от той же болезни умер смотритель Большого театра Горчаков, которому вчера в Конторе, почти в 3 часа пополудни, я лично отдавал приказания, а в 11 часов вечера его уже не было на свете. Не жалея себя я беру всевозможные предосторожности, но с продолжением спектаклей необходимо нужно ежедневно свозить в театр и труппы и воспитанников для репетиций и представлений, при коих неминуемо требуются и посторонние, как то певчие, статисты и рабочие; все сие справедливо меня ужасает на счет всех под ведением Дирекции состоящих , а паче школы театра, и я надеюсь, что по отношению моему к Г. Московскому Генерал - Губернатору справедливые мои по долгу моему опасения доведены будут до сведения Государя Императора и спектакли, как уже вовсе, по беспрестанно уменьшающемуся числу посетителей, бесполезные будут прекращены».

Таким образом , несмотря на присутствие в Москве Государя, спектакли фактически перестали исполняться с 3 Октября; последнее русское представление дано было 2 Октября, официального же об явления о закрытии спектаклей не было. Генерал -Губернатор, на запрос Кокошкина ответил 5 Октября так: «На отношение Вашего Превосходительства от 4 Октября, коим Вы испрашиваете разрешения, следует ли по настоящему положению столицы прекратить спектакли, уведомляю Вас что Вы можете все репетиции и представления на театре на некоторое время оставить, но не объявляя официально о том публике». К слову «оставить» кн. Голицын сделал собственноручную приписку: «имев на сие довольно причины, ибо публика не посещает театр».

Ответ кн. Голицына не развязал рук Кокошкину, а поставил его в необходимость продолжать об явление хотя бы и не исполняемых спектаклей, т. е. все таки держать билетную кассу открытой и готовиться к спектаклям, так как случайное скопление зрителей на которое нибудь из об явленных представлений могло привести к фактическому его выполнению. Положение Кокошкина было весьма тяжелое, тем более, что непосредственный его помощник, управляющий Конторой Загоскин, по-видимому, не обладавший избытком мужества, укрылся от участия в делах, под предлогом болезни и наконец сам Кокошкин заболел желчной лихорадкой. Тем не менее он не складывал рук и всячески изыскивал средства оберегать служащих и школу от эпидемии, а Дирекцию от убытков . 8 Октября 1830 г., тотчас по получении от князя Голицына приведенной бумаги, он рапортовал Министру: «В следствие оной (бумаги) я ныне хотя и об являю спектакли, но поскольку в оные доселе никто за билетами не является, то я и назначаю самые малые представления и на Малом театре. Сим способом, избегая излишних репетиций и не только бесполезных расходов, но и прежнего приплачивания к каждому спектаклю, я почитаю сию меру тем спасительнее, что еще вчера актер Андрей Лобанов, живший на квартире у родных, подвергся заразе и тотчас был отправлен в частную больницу. Некоторые же, у коих оказывались признаки холеры, благовременною помощью были спасены и выздоровели. Я сам, не оправясь еще от сильной желчной лихорадки, не перестаю ежедневно быть лично в школе театра и в Конторе, тем более что г. Управляющий Конторою рапортовался нездоровым с 4 сего месяца, должность коего я на время поручил инспектору репертуарной части г. Верстовскому, касательно общего конторского порядка, в важнейших же случаях сам заведываю оною. В школе театра доселе Богом хранимо; на место уволенного в Смоленск на 28 дней в отпуск для женитьбы Штаб - лекаря Острогожскаго, еще в прошлом месяце, прикомандирован лекарь Смельский, ибо по карантинному ныне состоянию Москвы нет надежды, чтобы Острогожский мог скоро возвратиться, а потому ныне лекарь Смельский, обще с штаб-лекарем Леонтовичем , общими трудами имеют надзор над труппами и школою театра, в коей сверх того, находится живущий там подлекарь. На случай же, сохрани Бог! заразы отведена особая комната для совершенного отделения от прочих».

Перечисленными в этом рапорте мерами, по-видимому, исчерпываются все архивные сведения о предосторожностях, принятых Московскою Дирекциею в 1830 г., для ограждения персонала её служащих , артистов и школы от холеры.

Дирекция продолжала об являть о спектаклях не менее двух раз в неделю, но спектакли не исполнялись, за отсутствием спроса на билеты. Такое положение дела обеспокоило непосредственно самого кн. Волконского и он вошел со всеподданнейшим докладом: «не приказано ли будет закрыть совсем Московские театры, дабы напрасных расходов не делать?» В критическом положении столицы, при охватившей ее эпидемии, Император Николай 1 признал нужным считаться преимущественно с мнением её хозяина и 4 Ноября 1830 г. приказал Министру Двора «снестись с Московским Генерал - Губернатором , не лучше ли закрыть театр во избежание расходов»?

Кн. Голицын с своей стороны упорно держался прежней уклончивой политики и 12 Ноября 1830 г. ответил кн. Волконскому: «Имею честь Вас Милостивый Государь уведомить, что уже более месяца, как никаких не должно быть издержек для предполагаемых спектаклей, поскольку еще 5 Октября писал я к Г. Директору театров Кокошкину, что он может все репетиции и представления на некоторое время оставить. Ежели же напрасные издержки и были, то наверное при самом начале появления болезни холеры в здешней столице и то не более трех или четырех раз».

Распоряжения кн. Голицына по этому поводу остаются, как увидим ниже, малопонятными, граничащими даже с самодурством . В конце Октября одна из афиш о спектакле была возвращена Кокошкину с пометкою Московского Обер-полициймейстера Муханова: «По приказанию Его Сиятельства Московского Генерал - Губернатора воспрещается». Оставшись в недоумении от такой резолюции, Кокошкин спросил Муханова: «касается ли сия резолюция до одной представленной, или до последующих афиш и не должно ли официально объявить о закрытии театра?» На это Муханов 29 Октября 1830 г. ответил, что «Его Сиятельство не находит нужным делать представления в театре, а еще менее об являть о закрытии театра, потому что и без того никто не ходит».

Таким образом и об явления о спектаклях совсем прекратились, несмотря на то, что эпидемия в Москве с Ноября месяца начала постепенно ослабевать. Кокошкин начал даже надеяться на открытие спектаклей в Декабре месяце, но вскоре же, благодаря явному равнодушию кн. Голицына к интересам Дирекции, надежды его ослабели. «Не знаю даже, писал Кокошкин Министру 29 Декабря 1830 г., откроются ли представления в предстоящие два лучшие месяца? а это, по видимой ныне живости в столице, могло бы быть полезно для сборов театра. Я не смею мешаться в распоряжения здешнего начальства, но если еще есть кой кто больные в столице, то оные тотчас оцепляются, а при том я на днях сам был в кинетозографическом представлении, открытом на все святки в весьма не пространном зале».

Регулярная деятельность Московских театров возобновилась лишь в Феврале 1831 г. 24 и 31 Января исполнены были в Большом театре концерты г-жи Бертран, первой арфистки Его Величества короля французского, а 8 Февраля, в воскресенье, дан был 1-й спектакль на Московском Большом театре. В Малом театре начались 11 Февраля немецкие спектакли, а 1 Марта исполнен был на этом театре первый, после холеры, русский спектакль.

С весны 1831 г. холера опять возобновилась в Москве и задержала, как мы увидим впоследствии, открытие летнего сезона в Нескучном саду. Но эпидемия 1831 г. была не так губительна, как в 1830 г., и прошла в Москве сравнительно благополучнее, чем в Петербурге.  ...