В бенефис свой, 8-го декабря, г. Самойлов в первый раз явился в одной из труднейших трагических ролей, Шекспировом Лире. Чтобы лучше дать цену нашего артиста, постараемся, прежде всего, представить общую характеристику и значение его на русской сцене.
Г. Самойлов находится еще в полной силе молодости, хотя уже давно видим мы его театральным артистом. Он наследовал от своего отца, никогда славного певца и актера, не только прекрасную наружность, но и необыкновенную способность являться в самых разнообразных ролях, и исполнять их почти всегда хорошо, с понятием того, что он представляет; но лучше всего он в ролях комических, карикатурных. Таков он, например, в роли англичанина, в переводной пьесе Furnishd apertvent, и секретаря в пьесе Опека. Подобные роли торжество г-на Самойлова. Впрочем, почти так же хорошо он представляет лихих русских парней, смешных франтов, чудаков разного рода. Из серьезных ролей его мы помним только две, в которых он необыкновенно хорош: это в Лекаре Вонлярлярского, и в Кречинском, которого представлял бы он безукоризненно, если бы не придавал своему выговору в этой роли какого-то польского акцента (к чему?). В недавнее время видели мы его в ролях Манихима Бен-Израиля, кардинала Ришелье, кавалера Карниоли (в Далиле); он и в них хорош. Не только не портит он никакой роли, но иногда один поддерживает пьесу, когда случается ему играть со слабыми товарищами.
Но, при таком разнообразии своего репертуара, что же такое г. Самойлов, то есть, говорят театральным языком, какое собственно его амплуа? Он бывает и благородным отцом, и буффом, и дряхлым стариком, и юношей, и чудаком, оригиналом всех видов. Определить амплуа г-на Самойлова так же трудно, как увидеть его плохо играющим в какой бы то ни было роли: он везде хорош, но никогда не бывает он на той высокой степени, какой достигают артисты гениальные. Необыкновенная его способность подражать, или, чтобы сказать настоящее слово, передразнивать людей, отличающихся резкими чертами, наружными или нравственными — причина того необыкновенного искусства, с каким представляет он, в названых нами пьесах, лекаря, англичанина, секретаря. Тут есть за что ухватиться, есть что подметить — и этого довольно для переимчивого актера. Даже то обстоятельство, что в Кречинском изображает г. Самойлов какого-то обруселого поляка, дает мысль, что он знал, какого-нибудь игрока из этой нации, и верно скопировал его. Но, при способности подмечать, принимать, подражать, г. Самойлов, по мнению нашему, не создал ни одной сильной, сложной по своему значению роли. Повторяем, что как актер, необыкновенно умный, одаренный удивительною подражательностью, он не испортит никакой роли: мы уверены, что он сыграл бы, например, Гамлета, не хуже всех артистов, каких случалось нам видеть в этой роли; но это еще не значит, чтобы он в состоянии был создать роль Гамлета. Такой актер способен заменить, даже замещать других, поддерживать общность, словом, быть чрезвычайно полезным для театра, и потому-то французы называют подобное амплуа grande utilite. Но г. Самойлов больше, нежели полезный: при бедности у нас сценических дарований, он отличный во многих ролях актер, и если бы иногда оказывал поменьше самонадеянности, да побольше тщательности в изучении ролей, он нашел бы, наконец, свое амплуа, и мог бы достигнуть большого совершенства.
Мы ожидали, что он избрал себе роль Лира не для того только, чтобы показать гибкость своего дарования, но что он изучил и глубоко вник в этот необыкновенный, исключительный характер, созданный гением Шекспира. К сожалению, мы видели опять только г. Самойлова, а не Лира. Он поддерживал себя, но не представлял нам Лира. С самого начала и до конца пьесы он представляет человека, который действует по прихоти, по увлечению, и в несчастии делается сумасшедшим. Но он не выразил бурных страстей и силы характера этого дряхлого старца, который приходит в помешательство от душевного негодования, от терзаний родительского сердца, любящего и обманутого в нежнейших своих чувствованиях. Сцены, где особенно выражаются главные чувства Лира — негодование на преступную неблагодарность двух старших дочерей, и тоска об оскорблении, нанесенном им, нежно-любящей его третьей дочери ясно показали, что г. Самойлов не изучил самобытно и не вполне постиг представляемое им лицо. Знаменитая сцена в лесу, где Лир высказывает всей природе свои жалобы — прошла почти незаметно. Приход его к Регине не произвел сильного действия. Сознание, после сна, что он видит Корделию, едва ли соответствовало характеру пылкого страдальца. Может быть, стараясь только о ровности и благородстве игры, г. Самойлов и сам не заметил этого, но нам казалось, что Лир не вполне чувствует то, что говорит и делает.
Через несколько дней потом, мы видели в той же роли г. Айра-Ольдриджа, артиста лондонских театров, о котором уже не один раз было упомянуто в Северной пчеле. Заметим, что положение этого артиста было далеко не так выгодно, как положение г. Самойлова на русской сцене, где почти все поигравшие с ним исполнили свое дело очень удовлетворительно, и где артист мог многое выразить своей физиономией. Г. Ольдридж играет с немецкими актерами, из которых только г. Фихтман в одной сцене роли Эдгара, и особенно девица Лангенгаун в роли Корделии, были хороши. Остальные не соответствовали игре главного лица; кроме того, г. Ольдридж произносит свою роль на английском языке, понятном немногим из зрителей; он негр, и принужден надевать маску или белить свое лицо; наконец, самая пьеса так обрезана и изменена для сцены, что актеру, представляющему Лира, остается надежда только на собственные свои силы. При всех этих неудобствах, г. Ольдридж является истинным Лиром, и в сильных, Шекспировских сценах приводит в очарование. Таков он в гневном обращении к Корделии и к Кенту. Потом, в громовой сцене по приходу к Регине, где не хотят допустить его к ней, и где показывает он себя сознающим свое достоинство властителем. В лесу, в сцене проклятия. В сцене с Эдгаром, он выражает всю истину положения Лира. В помешательстве, когда он является с соломенным скипетром, достиг он всей силы своей роли. В сцене пробуждения, в сцене прощания с умершею Корделией, он расстраивает до глубины души!.. Вот Лир, вот та идея, которую мы составляем себе, воображая, Лира! Прибавим, что в немецкой переделке Шекспировой пьесы не оказалась шута или дурака, столь значительного во многих сценах; но все это не мешает г. Ольдриджу увлекать, приводить в жалость, в ужас, в умиление… Великий актер г. Ольдридж!
Впрочем, попытка г. Самойлова, имевшая успех, еще более может послужить ему в пользу, если он убедился, что нельзя быть великим актером без глубокого изучения своего искусства, по внушениям только собственного ума, и нельзя браться за великую роль без внутреннего к ней призвания.
К.П.
К.П. [Полевой К.А.] Театральная хроника // Северная пчела. 1858. 31 дек. № 287. С. 1201−1202.